Препарирование иллюзий
«Альцина» в Большом театре

Текст: Екатерина Романова

Фото: Дамир Юсупов
  • /
  • /
На Новой сцене Большого театра несколько вечеров царствовала «Альцина», одна из самых известных опер Генделя, в совместной постановке Большого театра и оперного фестиваля в Экс-ан-Провансе: история о двух сестрах-колдуньях, которые зачаровывают незадачливых рыцарей, превращая их сначала в своих любовников, а затем в зверей, деревья и камни. Волшебная барочная опера в руках режиссера Кэти Митчелл обрела иные формы и глубины.
Пространство, в котором обитают Альцина и Моргана, выглядит как кукольный дом в разрезе: мы видим происходящее в нескольких комнатах одновременно (художник-постановщик Хлоя Лэмфорд). В центре сцены ярко освещенный зал с огромной кроватью, где на глазах у слуг волшебницы забавляются со своими любовниками самыми затейливыми способами: веревки, повязка на глаза, плюмаж для щекотания — далеко не полный их арсенал. Причудливые сексуальные фантазии откровенно соединяются с генделевской музыкой: фиоритуры-фрикции, вокальные акценты как реакция на шлепки хлыста, вскрики и стоны, вплетенные в вокальные пассажи. За пределами будуара чары Альцины теряют свою силу, и дом выглядит таким, какой он есть на самом деле — затхлым и мрачным. По краям сцены тесные захламленные каморки, на втором этаже зловещая лаборатория, где надоевших любовников превращают в чучела животных с помощью конвейера-трансформатора. Сами сестры, переходя в другие комнаты, тоже принимают свой истинный облик — спутанные седые волосы, дряблая кожа, полуистлевшая одежда (двойников играют драматические актрисы). Но и в зачарованном зале тоже чувствуется дыхание смерти: потрепанные чучела лисиц и львов наблюдают за происходящим стеклянными глазами.
Изобилие и гниение, чувственность и смерть сплетаются в объятиях на шелковых простынях барочной музыки. Оркестр Большого театра под управлением Андреа Маркона играет с хорошей артикуляцией и выверенными драматическими паузами, то истончаясь и почти замирая, то переливаясь красками, крепко стянутый воедино клавесинной вязью, сплетенной руками самого дирижера. Анна Горбачева-Огилви в титульной роли держалась несколько скованно. Хотя отдельные арии («Ah! mio cor») прозвучали удачно, но в целом ей не хватило драматической выразительности, чтобы передать переход от сладострастной и вполне довольной жизнью волшебницы к испуганной женщине, неосторожно влюбившейся в своего пленника и отвергнутой. Зато Анна Аглатова в роли Морганы очаровывала и дразнила своим сочным теплым сопрано с колоратурами, пробегающими как тоненькие острые язычки пламени. На контрасте с чувственным вокальным миром сестер сдержанно и сурово прозвучала переодетая в мужскую одежду Брадаманта в исполнении Катарины Брадич, показавшей до мелочей отработанную вокальную технику. Капризным, нервно-истерическим был Руджеро, одурманенный жених Брадаманты и сексуальная игрушка Альцины, в исполнении контртенора Дэвида Хансена. Хансен виртуозно демонстрировал приемы барочной акробатики, эффектно застывая на верхних нотах, чтобы затем стремительно ринуться вниз в пассаже. Оронта спел Фабио Трумпи, светлый благородный тенор с открытым звуком. Таким и должен быть Оронт в этой постановке, ведь он знает о колдовстве, но самоотверженно любит Моргану даже в ее истинном неприглядном облике.
В «Альцине» Генделя ария следует за арией, события движутся неторопливо, с монументальностью оперы-сериа. В постановке Кэти Митчелл эта неспешность стала частью метаболизма спектакля: действие в центре обрамлено замедленным движением по краям. В полумраке шествуют печальные процессии слуг, а старые волшебницы сидят, застыв, в своих каморках, перебирая безделушки, поглаживая чучела и напряженно думая о чем-то. Это мерное движение — как бесконечная протяжная тоскливая нота, которая настойчиво звучит перед глазами, постепенно перекрывая и звук оркестра и страсти в будуаре. Так все более и более явственно начинает проступать второй план спектакля. Эти женщины. Злодейки, колдуньи, развратницы. Боже, как же они одиноки!

Кэти Митчелл приоткрывает дверь в такие закоулки души, куда многие предпочли бы никогда не заглядывать. Это странное место. Там обитают потаенные желания и отвращение к себе, страх старости и уродства. Там за стеклом расставлены воспоминания о бывших любовниках как пыльные чучела. Расколотый кукольный дом оказывается изображением женской головы в разрезе. За бросающейся в глаза сексуальной бравадой кроется страх, уязвимость и отчаянное желание еще один последний раз сотворить волшебную иллюзию любви и красоты.