От Трои до Итаки по канализации
Как белорусский сантехник стал новым Одиссеем

Текст: Екатерина Макаркина

Фото: Фрол Подлесный
  • /
  • /
1
Сергей Чехов второй год подряд оказывается под пристальным взглядом золотомасочных экспертов. Сейчас «Река Потудань» псковского театра имени Пушкина представлена в пяти номинациях, три из которых дублируют прошлогодние – лучший спектакль малой формы, работа режиссера и работа художника (Анастасия Юдина). «Лондон» по пьесе Максима Досько Чехов поставил в Новокузнецком драматическом театре. У двух спектаклей много общего. Новый в Москве покажут 31 марта, а пока вспоминаем, чем интересен «Лондон» и почему за работой режиссёра стоит следить.
В пьесе Максима Досько событие только одно – некий Гена едет в Лондон, там страшно скучает по Родине и возвращается назад, постигнув тайну собственного счастья. Гена – сантехник, он случайно выиграл конкурс соломоплетения и впервые выбрался из своего захолустья. Гене Лондон не нужен.

У Сергея Чехова, как всегда, нарратив идет отдельно от всех прочих составляющих спектакля. В тексте, который звучит из уст актеров полностью, с точностью до слова, сохраняется ирония и легкость, но в аудиовизуальном плане – сплошной мрак. Действие разделено на части по законам музыкального произведения, а случай из жизни провинциального сантехника стилизован под античную трагедию. И ощущается в итоге как трагедия, а не фарс.
Четыре Гены и грязный человек
На сцене четыре микрофонных стойки, один красный канат, белое полотно-пол, экран и душевая кабина. На полу корчится в муках грязный человек, униженный и растоптанный. Кем, не ясно. Напротив него, как судьи, стоят четверо. Всех зовут Гена, так написано на майках.
Почти весь спектакль Гены (мужчины и женщины) читают разными голосами текст пьесы, иногда хором, превращая его в мантру: «Английского Гена не знает, Беларус из май хомлэнд». Подхватывают фразы друг за другом, руки в карманах, глаза закрашены черной краской. Они холодные, надменные. Но в манере произношения никакого отстранения нет, интонации максимально театральные, заигрывающие со зрителем. Гены стоят на котурнах, Гены – античный хор, божественная сила.

Грязный человек на полу – главный Гена, который с первых нот спектакля, с увертюры, выглядит не одним из тысяч сантехников, а большим героем и мучеником. Его тонко сыграл Евгений Лапшин: то Великое испытание, которое, кажется, гораздо глубже поездки в Лондон на конкурс, он проходит одними глазами. Что он там видит, что погружает его в такой ужас? Мечется, сомневается, обретает какую-то силу – с каждым шагом он все уверенней.
Трагедия, подиум и вечеринка
Пространство, созданное Анастасией Юдиной – это подиум, как для показа мод. Белый, длинный, узкий – по нему главный Гена нерешительно, ползком стремится к душевой кабине, которая наконец подарит ему очищение. Зрители сидят по бокам, друг напротив друга, как и принято на показах. И поскольку динамики в спектакле, прямо скажем, не много, иногда одни зрители начинают разглядывать других. Иногда зрителей разглядывает хор, а ближе к финалу часть сидящих даже вытаскивают на подиум, вовлекая их в техно-вечеринку. Судьи-Гены снимают свои котурны и просто отдаются музыке бок-о-бок со зрителями, которые за доли секунды отбрасывают растерянность и расслабляются, словно только этого и ждали. В этот момент окончательно стираются любые границы. Получается, есть смысл говорить не в категориях «автор-режиссер-зритель», а в одной единственной категории – категории «мы». «Мы» становится единым организмом, который дышит в ритме, заданном саунд-дизайнером Владимиром Бочарововым. Это – катарсис. Желание вырваться из обстоятельств и очиститься в этот момент становится общим. И пока герой буквально моется, зрители проходят очищение танцем.
Открытый космос
Глухое звучание воды (Гена ведь сантехник) сливается с каким-то мистическим, давящим звоном, от которого исходит опасность и холод. Этот фон нивелирует всю веселость хора, вещающего про дерьмо, пыжиковую шапку в унитазе и женскую баню. Поскольку Гена – сантехник, новый смысл приобретает и засохшая глина на его теле. Но это не смешно и не противно, а страшно. Музыка рождает вокруг подиума чудовищную, разрастающуюся пустоту. Канализация здесь – портал в неизвестное.
Впрочем, космос – не только ассоциация благодаря звуку, но и прямое заявление. На экране крутится видео со спутников, и чем дальше заходит мученик, тем больше отдаляется Земля. Спецовка для работы в канализации перекликается со скафандром космонавта. Красный канат-шланг (единственное цветовое пятно спектакля) становится креплением для выхода в открытый космос. Крошечный белорусский городишко Раков – целой планетой. За счет этих приемов история сантехника Гены, который слетал в Лондон и сильно испугался, становится историей инициации через великий путь.

Если в пьесе Гена приходит к начальной стадии космополитизма – «любит, кажется, всех на всей Земле», то режиссер говорит о другом. Во-первых, Гена Сергея Чехова одинок. Он словно единственный человек во вселенной, не считая судей. Да и те, собственно, тоже его отражения – внутренние голоса. Во-вторых, удивительная прямая метафора – глубокая канализация=далекий космос – не выглядит иронией, а выводит мысль на принципиально новый уровень: мы говорим уже не про Гену и его поездку, мы – про человечество и его путь. И это – черта, присущая каждой из последних работ Сергея Чехова. Через нагнетенную пустоту, управляя сознанием зрителя с помощью звука, пространства и темпа, он вновь и вновь вскрывает архетипические образы. Частные, написанные разными авторами и в разное время, истории, в руках этого режиссера сплетаются в исследование человеческой природы, в едином стиле развивающееся от спектакля к спектаклю.