Памяти повода
Восемь спектаклей, посвященных столетию октябрьской революции
текст: Ольга Тараканова

спектакль
  • /
  • /
1
Восемь спектаклей от оперы до русского психологического театра
Восемь театров от ЦИМа до МХАТа — Москва, Санкт-Петербург, Воронеж

Прошлогодний юбилей революции 1917 года не спровоцировал почти никаких государственных инициатив. Максимально бурно событие обсуждалось в либеральных кругах на стыке публицистики и академии. Искусство зависло где-то между этими двумя полюсамипочти ничего в кино, хоть что-то в литературе и всплеск в театре. Вполне ожидаемыйрефлексия о российских событиях начала XX века уже давно стала одной из магистральных тем для сегодняшних режиссёров. Так что прошедший юбилей оказался для них скорее поводом продолжить давно начатое осмысление, а для нас — поводом посмотреть на театральные высказывания о революции панорамно, а не по отдельности.

Столетие октябрьской революции на государственном уровне встречали без радости. Дата настолько масштабная, что проигнорировать её совсем было бы невозможно, — но в праздновании этого подрывного события власти, кажется, увидели потенциал производства нелояльности. В итоге риторика в основном выстроилась вокруг напоминаний о кровавых последствиях октября и утверждений о том, что такое не должно повториться. В саму дату, седьмого ноября, на Красной площади все-таки провели акцию памяти — выгодно заменив отсылки к 1917 году на реконструкцию военного парада, с которого советская армия отправилась на фронт второй мировой. Примерно тогда же по федеральному телевидению показали два коротких сериала — спекулятивного «Троцкого» на Первом канале и откровенно пропагандистского «Демона революции» на России. Собственно, всё.

Такое полуприкрытое игнорирование событий, которые должны бы были стать поводом для масштабной национальной рефлексии, вызвало массу критических интерпретаций на уровне международной прессы — тексты сходного содержания вышли натурально в каждом крупном издании, от New Yorker'а до The Guardian. Но если там инфоповодом оказывалась государственная политика, то с инсайдерской точки зрения не менее важно и то, что происходило на уровне более частных инициатив.

Происходило разное. Самое, пожалуй, резонансное событие — выставка Цай Го Цяна в Пушкинском музее, которая предлагала посмотреть на раннесоветскую историю с точки зрения художника, выросшего в Китае времен «культурной революции». ГМИИ, конечно, тоже существует на государственные деньги, но политика его находится по большей части в мягкой оппозиции к актуальному курсу. В таких же частично независимых академических кругах прошло довольно много дискуссий. Проблема в том, что и выставка Цая, и другие выставки, и дискуссии существуют теперь только в виде документации или воспоминаний. Кино — искусство, медиум которого мог бы обеспечить долгую жизнь высказываний, — не произвело ничего, кроме двух вышеупомянутых сериалов. В литературе рефлексия вроде была довольно масштабной: «Ленин» Льва Данилкина выиграл «Большую книгу», «Октябрь» британца Чайны Мьевиля стал чуть ли не одной из самых обсуждаемых книг года, — но это всё научпоп, вспомнить художественные тексты куда труднее. На этом фоне количество театральных посвящений 1917 году (которые, зная российскую репертуарную политику, во многих случаях имеют шансы идти еще лет 5-10) выглядит внушительно.

Вообще, говоря о театре в связи с празднованием Октябрьской революции, хочется вспомнить самый известный исторический прецедент такого рода — «Взятие Зимнего дворца» Николая Евреинова. В 1920 году он вывел на улицы восемь тысяч рабочих, чтобы — по официальной версии — реконструировать кульминацию революции. На самом деле, конечно, Евреинов, автор концепции театротерапии на базе игрового «ре-переживания» травматических ситуаций, занимался настройкой массового восприятия указанных событий, по сути — создавал всенародный миф: очевидцы и самого штурма, и его реконструкции утверждают, что поставленные события радикально превосходили оригинал в зрелищности и праздничности.

Спустя 97 лет миф по-прежнему остаётся субстанцией театрального действия. Кардинальное отличие в том, что сегодня миф об Октябре, покрытый уже множеством слоёв реинтерпретаций — советских и постсоветских, требует не производства, а деконструкции. Возможно, именно с этой нагруженностью смыслами связано желание авторов спектаклей-посвящений обойти стороной сам 1917 год и посмотреть на революции с какой-то менее очевидной точки зрения, вспоминая о менее известных и более частных до- или послереволюционных событиях. Но в итоге объектом их исследования в любом случае становится этот советский миф, а целью — так или иначе понятая его деконструкция, которая, правда, часто превращается в воспроизводство одного из поздних пластов.