О возможностях «Родины» перейти в условную «Чужбину»
Диалог современной Антигоны и Исмены

Текст: Арсений Фарятьев

Фото: Екатерина Краева
  • /
  • /
1
(Кухня, день. СОНЯ и СЕНЯ. Оживленный разговор.)
Сеня:
[…] Иначе получается немного «Родина» в ЦиМе.
Соня:
Я не смотрела…
Сеня:
Номинант на «Золотую маску» в номинации «Эксперимент».
Соня:
Ну я некультурный человек, что могу сказать.
Сеня:
Это я к вопросу перформативности. Это, кстати, именно перформанс, а не спектакль.
Соня:
Вот, где, блин, эта зыбкая грань?
Сеня:
Ну… Фишер-Лихте определяет перформанс, ориентируясь на Остина. У меня где-то книжка лежит.

(Сеня находит книжку: Эрика Фишер-Лихте, «Эстетика перформативности», КАНОН-ПЛЮС, Москва, 2015. Открывает на 41 странице.)

Сеня:
То есть, Остин рассматривал речевые акты, но Фишер-Лихте дает им интерпретацию внутри того, что такое перформанс, говоря в первую очередь об Абрамович: перформативные предложения «не только сообщают что-то, но они одновременно совершают то действие, о котором сообщают. Следовательно, они, с одной стороны автореферентны, поскольку их значение и действие совпадают. С другой стороны, они формируют действительность, ибо они создают социальную действительность, о которой говорят.» То есть мы можем сказать, что перформанс, как минимум, создает социальную действительность, в то время как театральная постановка в, скажем, традиционном ее виде — нет.
Соня:
Я бы, кстати, поспорила.
Сеня:
Ну греши на меня, а не на Фишер-Лихте. Вообще, более понятным мне кажется то, что она пишет позже. Там нет четкого определения — спектакль — это одно, а перформанс — это другое, но это скорее проблема перевода. Собственно, не важно: страница 63. Давай скажем, что перформанс — это художественное событие, а театральная постановка — спектакль, театральный — это художественное произведение.
Соня:
Ну хорошо. Так что там «Родина»?
Сеня:
Да… Большой зал ЦиМа. В центре возведен, такой Зиккурат — типа, из специальных площадок, на которых стоят стулья, построена пирамида. Гигантская блондинистая коса… вылезает, что ли, из этого Зиккурата и немного колеблется в воздухе, не то чтобы устремляясь ввысь.
Соня:
Красиво…
Сеня:
Ну извини… Зрителю полагается сидеть на этих стульях по четыре стороны пирамиды.
Соня:
То есть изначально есть какая-то иерархия.
Сеня:
Именно. Буквально, пирамида власти. Зритель сидит и смотрит на стену с распечатанными цитатами из перформеров, а потом на самих перформеров — но это, когда повезет. Перформеры — это армия из сорока блондинок, которые имеют в первом отделении свою четкую партитуру движения, созданную композитором Дмитрием Власиком. И есть несколько артистов — довольно много, на самом деле — преимущественно из Мастерской Брусникина. На этом описание можно заканчивать.
Соня:
А сколько идет?
Сеня:
Во! Нельзя заканчивать: идет четыре часа.
Соня:
А зритель не видит больше половины происходящего.
Сеня:
Именно. Но происходящее и текст большого значения, на мой взгляд не имеют. Ну за исключением общеполитической направленности: стенограммы заседаний политбюро во втором отделении красиво рифмуются со стенограммой заседания Российского футбольного союза 2014 года — в первом. Но это выявляется подачей — внутри этого перформанса это одинаковые ситуации. Там, что ни скажут — все одинаковая ситуация: сценарий «Матрицы», «Овод» Войнич, «История Пугачева» Пушкина. Но это не так важно, я не об этом.
Соня:
Ну я поняла, в общем, зрителя ставят неудобное положение и педалируют это неудобное положение. За произносимым текстом невозможно следить, за партитурой движений в первой части — тоже. Короче, зрительское мучение, перформанс о неуважении власти к народу, о ее холодности и всякое такое.
Сеня:
Не-не-не-не, перформанс крутой, ты не поняла. Это круто. Он происходит помимо зрителя. Вернее не совсем. Зритель этому перформансу очень нужен, но в качестве антагониста. Его, в действительности, пространство перформанса стремиться вытеснить. «Родина» вытесняет зрителя. То есть, изначально ничто не мешает вставать и оглядываться или, вообще, ходить по всему залу, не мешая, естественно, движениям и действиям перформеров и артистов. Больше того, когда зритель окончательно свыкается с мыслью, что к нему проявляют неуважение, что его буквально унижают, ничто не мешает зрителю уйти. Но большинство сидит.
Соня:
А, говоря о Фишер-Лихте, получается, что как раз формируется социальная действительность с некоей иерархией, где зритель, вероятно, не может находиться выше заседателей политбюро. Ну и ниже плебса на уровне пола — зритель между.
Сеня:
Во-во-во! В самом конце на Зиккурат наконец забирается Сталин — вернее целых два — и перформеры и артисты ему аплодируют. И они будут аплодировать до тех пор, пока зритель не покинет зал. Зрителю здесь не рады. И это понятно изначально. То есть, самой активной позицией зрителя может стать только его уход, отказ от участия в перформансе. И вот многим — большинству — приходится отсидеть весь перформанс, чтобы это понять окончательно.
Соня:
Ага… То есть зритель — непосредственный участник перформанса.
Сеня:
Ну, конечно.
Соня:
Нет, это не тривиально — я бы тогда даже «зрителями» их не называла. Они — невольные участники. Их как раз лишают качеств зрителя, как ты сам сказал. Их наделяют социальной ролью. Люди, не знакомые с перформансом, участвующие в нем впервые, исполняют четкую и понятную (по крайней мере к концу) роль подневольных. То есть, они, во-первых, самые пассивные участники перформанса, а во-вторых, имеют возможность уйти, но зачастую не уходят.
Сеня:
Ну в итоге уходят. Это самое, пожалуй, важное, что перформанс может закончиться только после того, как зритель покинет зал.
Соня:
О! А если не покинет?
Сеня:
Ну можно посоревноваться с перформерами и артистами в терпении, но они, конечно, будут хлопать пока последний зритель не уйдет.
Соня:
Не, я настырная. Ну что если я приду и сорок восемь часов там просижу?
Сеня:
Ну тебя возненавидят перформеры, и, вероятно, тебя попросят уйти.
Соня:
Но они не могут — они хлопают. Если попросят — перформанс закончился до того, как я ушла.
Сеня:
Они — согласен. Но сотрудники ЦиМа — вполне.
Соня:
Ну я, допустим, прикую себя наручниками к этой конструкции — сделаю так, что меня без этого Зиккурата не вынести.
Сеня:
Да нет, это понятно изначально: да, если перформанс закончится до того, как последний зритель покинет зал, то его придется признать безуспешным.
Соня:
Нет! Как раз он все равно будет состоявшимся. Просто власть проигрывает. Когда артисты и перформеры начинают аплодировать двум Сталиным на вершине Зиккурата с косой, уже они, а не зрители, попадают в положение подневольных, потому что их присутствие в зале зависит от зрителя. Ну вот, как раз не зрителя, а самого пассивного на протяжение последних четырех часов участника. Этот участник вдруг имеет возможность проявить активность.
Сеня:
И уйти…
Соня:
Нет, безвольный ты, Сеня, человек! Ты уверен в том, что единственное разумное решение в сложившейся ситуации — это уйти. Но твой уход, как ты сказал, неизбежен, как тебе кажется. Ты ушел, кстати — ну до Сталиных?
Сеня:
Нет, но я не аплодировал.
Соня:
Тебе казалось, что уйти — это проявить волю к свободе. Что активность — это уйти из той ситуации, где тебе нет места. Ты попал в ловушку диктатуры. Демократия-то в чем — зритель тоже может выиграть.
Сеня:
Немного художественный вандализм.
Соня:
А что поделать? Я с позицией типа «единственное, что можно сделать — это бежать» не согласна. Меня ставят в пассивное положение, но при этом провоцируют на активность. А если в зале не только конформисты? Я буду жить по Бродскому принципу «Переживи всех».
Сеня:
Да, но страдать будет не диктатор в лице режиссера Стадникова, а его подчиненные — люди, условно, попавшие под его диктатуру — в лице артистов и перформеров.
Соня:
Вот их я буду яростно убеждать прекратить хлопать двум Сталиным на вершине Зиккурата и поговорить со мной. Я сделаю все от себя зависящее, чтобы перформанс закончился до того, как я покину зал. Чтобы начался новый перформанс — условная «Чужбина», где восторжествует равенство, а Сталиных мы попросим с Зиккурата слезть, после чего работники театра его разберут. Разве не этому меня может научить этот опыт? Событие. Разве не может он меня спровоцировать на некий героизм? Я согласна с тем, что если я буду претенциозно и на зло всем ждать, пока они все сломаются, то я отвечаю насилием на насилие. Я этого не хочу. Меня наделяют потенциальной способностью противиться диктатуре. Окей, я понимаю, что зрителя можно признать думающим, если в конце хлопать будут только артисты и перформеры, но этого, мне кажется, не достаточно. От зрителя, в действительности, надо требовать ответный ход. И надо быть к этому подготовленным.
Сеня:
Но ведь если все вдруг просекут фишку и уйдут до Сталиных — то не будет подневольных, и им придется все закончить.
Соня:
Ты себе же противоречишь. Тогда выиграет власть, тогда исполнитель роли зрителя проиграл. Дай Фишер-Лихте.

(Соня листает Фишер-Лихте.)

Вот! Страница 46, здесь вообще из Батлер: «[…] идентичность, сформированная посредством стили…» А нет, это не совсем [к месту]. Но слово «идентичность» мне важно. Сейчас. (…) Вот! Страница 48: «Общество может пытаться навязать свои возможности при выборе возможностей для воплощения, однако в целом оно не в состоянии предотвратить уклонение от насаждаемого порядка как такового.» Вот оно! То есть — как, еще раз, режиссера зовут?
Сеня:
Андрей Стадников.
Соня:
Стадников обязан осознавать, что оставляет перформерам, которые исполняют роль зрителей, возможность на создание своей идентичности: или конформист, или диссидент. Диктатуре стоит противиться.
Сеня
Ты, Соня, Антигона…