Еще раз, с чувством
Большой театр следит за тобой

Текст: Андрей Королев

Фото: rollingstone.com, onlinetambov.ru
  • /
1
Театр начинается с вешалки, причем как по ту сторону от нее, так и по эту (слово – не воробей; все не воробей, кроме воробья). Поэтому даже те, кто к спектаклям равнодушен, так или иначе приобщаются к этому виду искусства – хотя бы через телевизор. Театр есть даже в музыке, причем там, где его меньше всего ожидаешь, и объединяет самых разных музыкантов, которых наше воображение принципиально отказывается ставить рядом.
Когда умирают люди – поют песни
Несколько месяцев назад Ник Кейв опубликовал фрагмент своего концерта в Копенгагене в 2017 году. Большая часть сет-листа – последний альбом «Skeleton Tree» (2016), на который сильное влияние оказала смерть одного из детей музыканта, 15-летнего Артура. Камерный, очень мрачный альбом из восьми песен – это не столько мелодии, сколько импрессионистичные звуковые ландшафты, в границах которых Кейв чаще наговаривает стихи, чем поет.
Меня привлекло живое исполнение песни «Distant sky». Как минимум, потому, что это дуэт с певицей Элс Торп: к дуэтам Кейв не обращался лет 20, со времен легендарных «Murder ballads». Примерно на пятый просмотр я стал замечать в этом отрывке некоторую театральность. Разумеется, ничего не зная о музыкальном театре (но имея смутные представления о театре вообще), я иду по офигенно тонкому льду (как и всегда, когда нам дают слова, а мы отправляемся в интерпретации), но какой русский не любит быстрой езды.

«Distant sky» - диалог между человеком, переживающим трагедию (куплеты Кейва), и кем-то, кто напоминает Бога (куплеты Элс Торп, чей голос так и хочется назвать ангельским). Первая половина песни – эдакий капкан скорби, в которой человека убеждают, что настало время двигаться дальше, утверждая, как бременские музыканты, что солнце взойдет. И Богу нельзя не верить: во-первых, у него (у нее?) невероятный голос, а во-вторых, из капкана самому невозможно выбраться – кто-то должен помочь. В датском выступлении третий и четвертый куплеты меняются местами, и это отчасти перестраивает смысл песни. В записи Торп завершает композицию всеутешающим «Soon the children will be rising, will be rising». Но в финале концертного выступления оказывается герой Кейва, который, поверив Богу, констатирует, что тот оставил его: «They told us our gods would outlive us but they lied». А значит все, что Бог наобещал и напридумывал раньше, – ложь.

И тут я упираюсь в вопрос, который возникает не первый раз и не только в моей голове: где заканчивается человек и начинается артист? Где обитает личное и в какой момент театр (а театром сейчас становится вообще все, что оказывается на сцене, причем понятие сцены с легкостью растягивается) надевает на это самое личное маску? Артиста без той или иной маски, даже абсолютно невидимой, невозможно представить. Но тогда можно ли говорить об искренности? Но при этом в «Skeleton tree» от этой искренности просто некуда деться. И я не могу отделаться от того, что рефрен «One more time with feeling» из песни «Magneto» - не столько фраза в контексте, сколько подстегивание Кейвом самого себя.
Мне кажется, об этой же проблеме говорит в документальном фильме «One more time with feeling» режиссер Эндрю Доминик, который снял процесс записи «Skeleton Tree». В нем Кейв между делом говорит, что уже больше ни в чем не уверен, что прогнозируемый нарратив уступил место импрессионистичной импровизации и в жизни, и в музыке, что настоящая трагедия не способствует творческому процессу, а повреждает его. Что все, что наговорил в этом фильме, - чушь собачья.
«One more time with feeling» фиксирует: Кейв чувствует, что сильно изменился, хотя это почти незаметно. Он заново ощущает себя среди хорошо знакомых людей, которые реагируют на него, как если бы он был прежним. Здесь дело не в настроении и возможности смеяться после трагедии, а в том, как он переживает собственную растерянность. Вот этот зазор между образом Кейва в глазах ближайшего окружения и его реальным самоощущением, едва заметная линия между зеркалом и отражением – тоже отчасти к вопросу о том, где кончается человек и начинается маска, которая заполняет сцену (только ли сцену?).
Всегда быть в маске
Интерес к маскам, которые так или иначе используют музыканты, неслучаен: не так давно по долгу службы я ходил на концерты отечественной эстрады, чтобы писать репортажи. Какие были концерты, такие были и статьи, но суть не в этом. Мне вспоминается концерт Стаса Михайлова, который тоже, к слову, состоялся в 2017 году. О, это было сложно забыть.

Когда зал уфимского ДК заполнился до краев, на экране в глубине сцены показали видеоролик, в котором Стас Михайлов на манер Бэтмена готовится к выходу: вот он поправляет цепь на штанах, массивные кольца на пальцах, одергивает жилетку. Потом на сцене оказывается сам Михайлов, интро плавно перетекает в песню «Самый твой лучший день»: зал ревет, концерт течет, как горная река. Какая бутафорская мощь, какой накал страстей. Чем не театр?
Концерт в течение двух с половиной часов открывал мне, что каждая песня Михайлова – это набор клише и комплиментов, заимствованных из открыток к 14 февраля. «Кровь свою отдать готов, мне уже не страшно», «Просто будь со мною рядом, милая и неземная», «В моей судьбе есть только ты» и т.д. Эти песни, как и открытки, жутко популярны. Купающийся в женском внимании, с прохладной, почти усталой вежливостью принимающий многочисленные подарки и букеты, штампующий одинаковые песни для сильных женщин, чересчур ослабевших от плача у окна, Стас Михайлов, как подметил Евгений Гришковец – пошлейшая пародия на Элвиса Пресли.

Казалось бы, Ник Кейв и Стас Михайлов – величины несопоставимые. Согласен: по стилю, качеству, глубине – это предельно разные музыканты. Но давайте расслабим зрение. Стас Михайлов создал образ, который уже врос ему под кожу. Мне кажется, каждый второй (а может и не второй) вечер играть роль уставшего от женского внимания секс-символа, от которого никто не ждет творческих успехов, а только привычные движения шарманки, - это тоже трагедия. В целом, эта необходимость может и не вызывать мучительной рефлексии, но отдельные ее элементы, на мой взгляд, не могут давать спокойно спать, если Стас Михайлов, конечно, все еще человек, а не сорок хорьков в пальто. У этих трагедий, конечно, различные источники и различные последствия, но обе они так или иначе переживаются на сцене. Там маска у кого-то заметна больше, у кого-то – меньше, но суть механизма от этого не меняется.

Помимо частых обращений к Богу в песнях, у Кейва и Михайлова есть еще одна маленькая объединяющая черта.

– Даст Бог, если доживу до 50 лет, будем делать новую программу, – обратился Стас Михайлов к уфимской публике в 2017-м. – Есть у нас танцевальные программы, я их никогда не повторяю, а есть песни, где хочется поговорить с вами на языке музыки, любви, души. И хотелось бы именно пообщаться...

По-моему, именно в этом желании пообщаться лицо человека, ищущего собеседника, и маска артиста сошлись до полного совпадения. К слову, в этом году Кейв объявил серию концертов «Conversations» - что-то вроде творческих встреч, на которых музыкант обещал пообщаться с публикой, ответить на вопросы из зала и спеть песни по запросу. И Ник Кейв, и Стас Михайлов просто хотят поговорить и попытаться рассказать о том, что у них там, за маской. Все, как у людей. А значит, не так уж они и далеки – и друг от друга, и от нас с вами.