Пожар, который мы не потушили
«Я. Другой. Такой. Страны», Драматический театр им. А.С. Пушкина, Красноярск

Текст: Мария Муханова

Фото: Сергей Чивиков
  • /
  • /
1
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
Спектакль Дмитрия Егорова — это азбука советской культуры, где в жанре драматического концерта исполняются стихи и проза Дмитрия Александровича Пригова. Через его тексты СССР познается от противного; в абсолютно советскую форму облечено антисоветское содержание. Фактически в «Я. Другой. Такой. Страны» использован тот же прием, дополненный гиперболами и надрывом.
Первое, что может вызвать отторжение — манера чтения, растянутого, с акцентом на каждом слове и перепадами громкости. Впрочем, эта интонация настолько знакома, что в сочетании со стихами о мытье посуды или рассказом о нападении китайской орды на Сибирь она кажется единственной возможной. Есть в этом что-то и от приговской декламации — протяжной, с выделением повторяющихся звуков и снижением голоса к концу строк. Чтение Пригова не было патетичным, как у Марии Алексеевой, но ее манера подчеркивает синтез неофициальной и официальной культуры.

«Я. Другой. Такой. Страны» хочется разобрать на визуальные афоризмы: тексты Пригова только обогащаются в форме драматического концерта. Заглавный текст «Широка страна моя родная» исполняет и хор (оригинал «Песни о Родине»), и один из актеров, перебивающий пение приговскими ремарками вроде: «Я другой такой страны — среди 82 стран Европы, стран Африки, 92 стран Азии и 121 страны Южной и Северной Америк — не знаю». В конце концов он бегает по залу и перечисляет, что мы умеем любить лучше всех народов, а в это время Сталин приказывает прекратить это выступление.

Сталин мелькает в спектакле постоянно, но ничего не говорит. Даже в титрах к фильму про трижды героя Советского Союза Алексеева он окажется первым в списке ролей, хотя его фигура все так же незначительна. Или, наоборот, он здесь — главное действующее лицо? Один из лейтмотивов в прозе Пригова, выбранной Егоровым, — это наказание провинившихся, которое не акцентировано, но заставляет присмотреться к рассказам о героизме и увидеть за ними смерть.
В повседневности образ Сталина часто используется как комичный — иногда только усы, трубка и акцент позволяют отличить сталиных с Никольской улицы от лениных. В театре чаще уходят от насмешек: и в «Родине» Андрея Стадникова, и в «Пастернаке. Сестра моя — жизнь» Максима Диденко «кремлевский горец» долго наблюдает за происходящим, пока не исполняет свою демоническую роль — в одном случае произносит длинную речь и триумфально уходит под аплодисменты, в другом читает стихи и танцует под техно. На фоне этой тенденции вселяет ужас и Сталин, исполненный Василием Решетниковым. Бытовые рудименты советской жизни вызывают усмешку, но политические — только горечь.

Спектакль Егорова действительно смешной, но если вы хорошо посмеялись во время просмотра, готовьтесь поплакать после. Остроумные зарисовки вскрывают и национализм, зашитый в якобы интернациональную суть социализма, и призыв всем дружно умереть за родину, и просто развалившуюся с самого начала идеологию.

Лучше всего идею «Я. Другой. Такой. Страны» описывает образ из зарисовки «Пушкин — это Россия». Пушкин сообщает на балу о войне, начинается паника, но — занавес быстро закрывают, чтобы продолжать на его фоне вдохновенный рассказ про поэта и народ. На сцене начинается пожар, который стремится пробиться через занавес, но диктор настойчиво продолжает запирать и прятать пострадавших. 70 лет этого пожара, кажется, так ничего и не изменили.