Путешествие в пропасть
"Зулейха открывает глаза", театр "Старый дом", Новосибирск

Текст: Екатерина Шевченко

Фото: Виктор Дмитриев
  • /
  • /
1
21 марта в новосибирском театре «Старый дом» состоялась премьера спектакля Эдуарда Шахова «Зулейха открывает глаза» по одноименному роману Гузель Яхиной. Получилось ярко, где-то эмоционально больно, где-то жутко, но очень честно.
История хрупкой татарской женщины, на долю которой выпала нелегкая судьба, может показаться на первый взгляд женской литературой, что почему-то сразу воспринимается с пренебрежением как «глупое» и «про несчастную любовь». Но роман назвать таким совсем нельзя. Да, главная героиня — женщина, но в первую очередь роман о трудностях, о боли, о страшной, часто несправедливой, жизни. И о том, что даже из этого всего есть выход и путь к новой жизни.

Новосибирская постановка решена в мистическом ключе. Это выражено через сценографию, которая представляет собой длинный коридор из металлических многоугольных фигур, образующих коридор. Фигуры издают звенящие звуки от каждого прикосновения, что чувствуешь себя жутко и неуютно. Все и происходит в пространстве этого коридора. Это и жизнь Зулейхи в ее татарской деревне до ссылки, и долгий путь по России, и новая жизнь. Коридор похож на пропасть, в которую упали главные герои, коридор как воронка, в которую их закрутила новая, нежеланная, жизнь. Пространство, где все происходит, находится посередине зала, по обе стороны несколько рядов со зрителями. Однако ты все равно за металлическими конструкциями — близость сильная, она воздействует эмоционально, но ты не в истории. Наблюдаешь, как люди, трясясь от страха, едут в неизвестность, но ничего не можешь с этим сделать.

Мистический персонаж сама Зулейха и ее внутренний мир. Смысловые блоки спектакля сменяются через погружение в мир этой героини. Мы слышим ее мысли, чувствуем тревогу, которая выражена через звуковое сопровождение, она, ползая, или наоборот, взбираясь как можно выше по конструкциям, передает внутреннее состояние: от смирения и грусти до радости и восторженности. Зулейха как символ — центр, вокруг которого кружится жизнь.
Роман Гузель Яхиной кинематографичен. Кинематографичность спектакля Шахова выражается через немые сцены. Например, момент убийства Муртазы. Он нарочно будто поставлен на паузу, будто: «Вот, посмотрите, ваша жизнь больше никогда не будет прежней».

Голос совести, голос прошлого, голос рода — Упыриха, мать Муртазы. Она приходит к Зулейхе тогда, когда женщина, как ей кажется, поступает неправильно. Это символ страха и оков, которые угнетали Зулейху.

Сильный акцент в спектакле сделан на Игнатова. Он — невольная жертва системы, причем случайная. Яну Латышеву удачно удалось показать этот внутренний разлом в человеке, непринятие новой жизни и путь от одной стороны баррикады к другой. Для Латышева это в принципе новое амплуа характерного героя, так как он больше известен ролями Дяди Клавдия в «Sociopath/Гамлет», молодого лакея Яши в «Вишневом саде» и Эрика в «Тетках».
Яркий персонаж получился у Анатолия Григорьева, который исполнил роль Кузнеца. Неторопливо попивающий чай из цветочной кружечки, поглаживающий усы и зорко поглядывающий, слегка наклонив голову — жутковатый, якобы доброжелательный персонаж с дьяволинкой внутри.

Когда задаешь самому себе вопрос: «А о чем был спектакль?», то после поиска каких-то особенных черт, приемов, выделяющих его, дающих больше запомниться, понимаешь — о людях. Спектакль раскладывается перед тобой не как череда действий и событий, а как спектр диалогов, который образует единство истории, раскрывает суть трагедии тех ужасных 30-х годов. Это и беседа Муртазы с матерью перед приходом красноармейцев, наполненная отчаянием и бессилием, и уставшие разговоры раскулаченных по дороге в ссылку, внутренние размышления Зулейхи о происходящем вокруг, скользкие и псевдодружественные словесные баталии Кузнеца и Игнатова. Герои приближают тебя к себе, погружают в состояние участия, заставляют сострадать и трепетать от происходящего, а после — в душе остается чувство, что ты проделал этот путь с ними.